Бежавший из российской армии младший сержант парашютно-десантного батальона 76-й гвардейской десантно-штурмовой дивизии Андрей Черненко рассказал The Insider о своей работе в штабе «псковской дивизии» (печально известной по преступлениям в Буче). Среди прочего он рассказал, как завышают численность воюющих, чтобы успокоить начальство в Москве, как откупаются от штурмов за взятки, почему в системе секретности есть дыры и каковы реальные потери на фронте.
Как остаться в штабе за полмиллиона
Меня зовут Андрей Черненко, я родился в Волгоградской области, мне 23 года. 26 марта 2025 года я подписал контракт в пункте отбора «Батыр» (центр отбора на военную службу по контракту, расположенный в Казани, Республика Татарстан). В армию я пошел из-за давления отчима. Однажды он сильно напился, разгромил мне всю комнату, кричал, что я не мужик, что я ничего полезного в жизни не сделал. И я подумал: «Уеду на фронт, и он поймет, какой я мужик». До сих пор не понимаю, как я повелся на эту провокацию.
Еще у меня были некоторые денежные обязательства перед дедом — я занял у него больше миллиона. Он не давил на меня и не просил срочно возвращать долг. Но эта история с отчимом вызвала у меня сильный стресс, и другого способа решить проблемы я не нашел. Я поехал в Казань подписывать контракт — на тот момент там была самая большая выплата, и я подумал, что если погибну, то дед получит больше денег.
Уже потом я узнал, что люди, отбирающие на контракт, имеют с этого процент: за каждого подписавшего контракт они получали 100−120 тысяч рублей (до 1300 долларов).
Через три-четыре дня после подписания контракта нам выдали военные билеты, ВПД и отправили в Псков, в военную часть 07264. В звании рядового меня определили в парашютно-десантный батальон (резервный) 76-й гвардейской десантно-штурмовой дивизии. А в сентябре 2025-го присвоили звание младшего сержанта и назначили командиром отделения.
Этот парашютно-десантный батальон (резервный) на практике оказался довольно формальным подразделением: в нем были либо те, кто получал ранения, либо те, кто выполнял специфические функции на войне — например, водитель начальника штаба, инструкторы, люди, которые неофициально искали СОЧей (самовольное оставление части).
Изначально меня должны были отобрать в войска БПЛА. Когда ты заполняешь документы на контракт, нужно указывать, кем ты работал. Я учился в Саратовском государственном техническом университете имени Ю. А. Гагарина, хотя и не окончил его. А до апреля 2024 года работал в компании SIPUNI (IP-телефония). Они решили, что я подхожу для обучения по управлению БПЛА.
Тех, кого хотели взять в батальоны БПЛА, добавили в группу в Telegram. Она называлась «БПЛА 2025». Туда пригласили всех ГПЗ (граждане, пребывающие в запасе) с разных пунктов отбора, которые им потенциально подходили. Сразу оговорюсь: в пунктах отбора есть рекомендация не отправлять парней 18−25 лет в штурмовые подразделения. Но в военных частях это правило уже не действует: крутится рулетка, и ты попадаешь туда, где ты нужен. Со мной так и получилось.
Двоих парней, с которыми я ехал в Псков, отправили в деревню Черёха Псковской области (где дислоцируется 104-й полк, один из ключевых полков 76-й дивизии — The Insider). Я тогда не понимал, зачем. А потом уже, когда врубился в структуру работы этой дерьмовой армии, понял: они сначала отбирают людей по одному признаку, потом распределяют по другому признаку — куда больше подходишь. Парней определили в военную часть 32 515, оттуда их отправили в качестве штурмовиков в Украину. На одном из таких штурмов они и погибли.
В Пскове, в части, я сразу познакомился с людьми, с которыми коннектился уже во время службы в штабе: с Ипатовым (замкомандира парашютно-десантного батальона), Маланченко (координатором пунктов отбора на контрактную службу), Лебедковой (начальником отдела мобилизации и комплектования в штабе), младшими лейтенантами Лещенко и Биляшевичем. Нас расселили в части и начали рассказывать, как все работает.
В течение недели я ходил в штаб. На седьмой день там ко мне подошел Биляшевич, сказал: «Пойдем погуляем». Он начал мне потихонечку задвигать, что можно в штабе остаться, но это дело небесплатное. Назвал сумму в 200 тысяч, потом — больше. Когда пришли первые деньги — выплата за подписание контракта от Минобороны и областные, я сначала отправил ему 100 тысяч, а потом еще 400 тысяч, и он сказал: «окей».
Уже позже я узнал, что оказался не единственным, кого он провел по такой же схеме. Мой сослуживец Владимир Тараненко рассказывал, как он попал в штаб и сколько заплатил. Говорили, что часть этих денег идет Туче, то есть капитану Сергею Чубенко, начальнику отдела мобилизационного комплектования.
Мишени с лицом Зеленского
После этого разговора нас отправили на учения. Сначала — на полигон в Лутугино Луганской области, там тренировались люди из всех полков 76-й дивизии. Недалеко был поселок Мирное — там была бронетехника, которую использовали для обучения.
Когда мы туда приехали, меня сразу отправили на командный пункт дивизии — сказали заняться оформлением документов пребывающих в запасе: мы собирали бумаги по ним, сколько их прошло с начала 2025 года. Оказалось, около 2−2,5 тысячи, то есть только через этот полигон в Лутугино прошло 26 заездов. Пока я документами занимался, парни, которые со мной ехали, пошли тренироваться.
В Лутугино было относительно неплохо: стоял телевизор, Starlink. Рядом была телекоммуникационная вышка, в 700−800 метрах. Ночью там часто летали дроны. К концу недели меня вернули к парням, с которыми я приехал. Разместили нас всех в блиндаже. Всего было около 10−12 блиндажей (хибар), расположенных где-то в 500−600 метрах от командного пункта. Внутри них также стояли «Старлинки». Ночью нас отправили на стрельбы, хотя в последний раз автомат я держал в школе.
На следующий день нас отправили в так называемые «Пески» — точное местоположение было сложно узнать. Телефоны отбирали у всех. Как я позже узнал, это делали потому, что кто-то заснял все, что происходит внутри этого полигона. А происходил там ад. Полигон располагался в лесу и активно застраивался, и всех заставляли по 20 часов в день что-то делать.
Как это выглядело? Подъем в 4.00, до 14.00 — тренировки, а с 14.00 до 19.00 — рабочка, после — наряды. И так в течение двух недель. В «Песках» с нами были и зэки, и обычные парни 18−25 лет. Многие хромые, косые. На полигоне были установлены мишени с лицом Зеленского.
В последний день, когда мы там были, приехали агитаторы батальона беспилотных систем. Они стали отбирать людей по критерию: наличие высшего образования, возраст до 30 лет, понимание, как работает техника. Меня туда отобрали, но я отказался, потому что у меня была договоренность с Биляшевичем о работе в штабе.
Все это время, что я был на учениях, я продолжал с ним общаться. Поскольку пользоваться телефоном было нельзя, я мог залезть в него только ночью, когда уходил в туалет. Мы с ним общались через секретный чат в Telegram. Он там говорил, куда и сколько ему переводить. Я переводил с комментарием: «За машину».
«Люди, которые занимаются штаткой, мухлюют очень сильно»
На 14-й день на полигоне «Пески» нас собрали и отправили обратно в Лутугино. Мы там переночевали один день и уехали в Железногорск Курской области. На тот момент там находилась дивизия — защищала госграницу.
После Железногорска меня перевели обратно в Псков. Там меня как раз и забрали в штаб — в отдел мобилизации и комплектования (ОМиК). Там я должен был заниматься учетом боевого и численного состава. Но в итоге мне дали составлять суточный приказ.
Штаб — это офис внутри войсковой части. Ты приходишь туда в восемь утра и в десять вечера уходишь. Когда я только приехал в Псков, там всем заведовала Светлана Лебедкова. При ней более или менее соблюдался график работы и была терпимая атмосфера.
Потом пришел Денис Варакин. Он раньше был врио начальника штаба в/ч 32 515 104-го полка, который был в Буче. У нас он установил свои порядки — ему было плевать на графики и людей. При любом косяке он угрожал отправить в штурмовики. Часто говорил, что он мне брови отрежет, что меня из армии домой в гробу привезут. Если ты неэффективно работаешь или не работаешь по 20 часов в день, то тебя спокойно могли кинуть на штурм. В 104-м полку был один человек, который занимался «штаткой», то есть кадровой работой. Он буквально на день не пришел на службу — пошел к матери на могилу, и его сразу на штурм кинули.
Врио начальника штаба был Александр Солодовников, довольно требовательный тип. Однажды ему не понравилось, как я перед ним стоял. Из-за проблем с ногами у меня плоскостопие третьей степени, мне тяжело долго стоять ровно — ноги быстро начинают болеть. Поэтому я стоял не совсем по стойке смирно, а немного скосив ноги. Он тогда сразу сказал: «Позови своего начальника». Я позвал Варакина, и мы вместе зашли в кабинет к Солодовникову. Он спросил: «Ты новенький? На войне был?» Я ответил, что не был. Тогда он сказал: «Ты так передо мной больше не стой — иначе уедешь».
Однажды сверху спустили приказ о том, что все мобилизованные внутри дивизии должны подписать контракт. Если не подпишут, их принудительно могут отправить в штурмовые подразделения. И тех, кто не подписал, сразу отправили в штурм. Цифры были около 1,5−2 тысячи — столько необходимо было набрать. Потом это число сократили до 200 человек. В моей войсковой части было всего 22 мобилизованных, и они были под особым контролем.
В какой-то момент пришел приказ о том, что нужно набрать людей из срочников — заставить их подписать контракт. Внутри управления дивизии принудительных попыток подписания контракта я не знаю, а в полках творилось безобразие.
Люди, которые подают начальству боевые численные составы, люди, которые занимаются «штаткой», мухлюют очень сильно. Тараненко как раз собирал воедино весь массив данных из того, что присылают другие войсковые части внутри дивизии. Например, 104-й полк, 234-й, 237-й — их там 11 штук. Он все это собирал и делал боевой и численный состав (БиЧС) всей дивизии. И вот в чем прикол: был отдельный боевой численный состав для командира дивизии Шихабидова и отдельный — для Москвы. Каждый день БиЧС отправлялся в Москву. Исходя из того, что я наблюдал, для Москвы данные по укомплектованности завышались от 10 до 20%.
О погибших мне рассказывал сослуживец Лещенко. Он видел документ, где собраны потери со всех вэдэвэшных дивизий. И чистые потери воздушно-десантных войск на 2025 год (с начала войны) составляли 19 500 человек (численность ВДВ России по открытым источникам оценивается в 45 тысяч человек — The Insider). Его чуть не посадили за то, что он этот документ увидел.
«Безопасность есть, но формальная»
Весь штаб работает на компьютерах и на бумаге. Компьютеры внутри штаба делились на два типа: красные и синие. «Красные» — с секретным уровнем доступа. На них хранились данные по боевому и численному составу, ротациям, погибшим военнослужащим, а также приказы с грифами «секретно» и «совершенно секретно». «Синие» компьютеры использовались для обычной служебной работы и не имели доступа к секретным данным. По такому же принципу разделялись и флешки — на «красные» и «синие». Они отличались уровнем допуска к информации. Каждая такая флешка представляла собой небольшой бокс прямоугольной формы в специальном корпусе. Внутри него лежала записка с паролем. По сути, это была обычная SD-карта, припаянная к USB-контроллеру. При этом «красные» компы поддерживали и «красные», и «синие» флешки, а «синие» — нет.
Но вся эта защита была чисто формальной. В нашем отделе были два специальных компьютера, через которые можно было переносить информацию между секретным и несекретным контурами, и две специальные «красные» флешки с паролем, которые использовались как промежуточное звено для передачи данных между разными уровнями доступа. Поэтому в системе есть дыры: с помощью таких флешек можно слить что угодно. Более того, были кейсы, когда такие флешки «терялись».
Макросы Excel, кстати, начали устанавливать с 2022 года. Зачем? Потому что были огромные потери и бешеная ротация, то есть каждый день происходили какие-то перемещения личного состава. Судя по тому, что я видел собственными глазами, в периоды активных боевых действий дивизия теряла до двухсот человек в неделю убитыми и пропавшими без вести. В более спокойные периоды эта цифра могла составлять до ста человек в неделю. Когда я уезжал, в списках числилось около 4 тысяч пропавших без вести.
Все компьютеры в штабе работали на Windows, но их настройки и доступы администрировались через систему управления под контролем зэгэтэшников (военнослужащие или гражданские специалисты, проходящие службу (работающие) в Службе защиты государственной тайны (ЗГТ)): они могли заблокировать и разблокировать доступ и отследить любые действия на компьютерах через Security Panel — какие устройства подключались, когда и что именно запускалось. Был случай, когда мы компьютер блокировали, потому что кто-то не мог запомнить пароль QAE123. Внутри штабов стоят простые пароли: QASD, QWE123, QWE с восклицательными знаками и подобные варианты — они на всех компах практически одинаковые и элементарные.
Помимо разделения на «синие» и «красные» компьютеры, в штабе был отдельный компьютер, подключенный к системе ЗСПД — защищенной сети передачи данных. Через нее проходила вся служебная почта. Технически это аналог обычных почтовых протоколов (например, SMTP), но в закрытом и защищенном контуре. К нему предъявлялись повышенные требования: отдельное помещение, ограниченный физический доступ, подключение через оптоволокно. При этом около 90% архивов было защищено паролями, которые часто строились по одному принципу: номер воинской части и номер отдела. Из-за этого многие пароли были предсказуемыми и повторялись.
Фактически в штабе было две основные сети. Одна — защищенная ведомственная сеть (АТС-Р), через которую осуществлялась закрытая связь между подразделениями. По ней звонили на командный пункт дивизии из зоны боевых действий.
Другая — внутренняя служебная сеть (АТС-О), используемая внутри штаба и по региону. По АТС-О можно перехватить данные. Я сам не сталкивался, но мне рассказывали, что были случаи, когда украинцы этим пользовались. То есть если есть доступ к телефонной станции или к учетной записи во внутренней телефонной системе, то можно позвонить под видом сотрудника штаба.
Отдельно отмечу, что часто информацию передают по обычной мобильной связи (GSM), несмотря на все защищенные каналы. Безопасность есть, но формальная. На уровне дивизий ее все соблюдают, но плохо и только когда приходят страшные дяди из ФСБ.
Также про РЭБ внутри штаба: она не работает или работает плохо. У нас один сотрудник штаба полетал дроном над штабом дивизии — никакого не было результата от РЭБ, и это не исправили.
Также мы пользовались системой «Алушта» (закрытая электронная база данных (система учета) Министерства обороны РФ). У нее интерфейс похож на 1С. В ней фиксируются все данные по военнослужащим: штатно-должностные категории, тарифные разряды, начисления и куча других параметров. Как это выглядит? В строке указаны военнослужащий, дата подписания/окончания контракта, табельный номер, разряд. Когда я смотрел, то в системе было около 20 тысяч строк по личному составу дивизии. «Алушту» в основном используют в кадровой части. Но я тоже с ней работал, потому что в ней показываются все люди, которые есть внутри дивизии, а мне надо было «штатку» (штатно-должностной список) составлять и оттуда людей копировать, а также сверять данные.
В ней есть любопытный момент: можно посмотреть военнослужащего другой войсковой части, но некоторые данные будут скрыты. Например, будут видны сведения о наличии судимости и статья, категория годности, а также статус военнослужащего, включая данные о том, подан или не подан в СОЧ (самовольное оставление части). Когда я уезжал, в списках дивизии числилось около 499 человек, находившихся в статусе СОЧ.
Формально к «Алуште» не должен был предоставляться доступ на «синих» компьютерах. Но поскольку можно было перенести данные с «красных» флешек, это могли сделать и я, и другие.
Как ищут дезертиров
Как обычно люди попадают в штаб? Либо были какие-то договоренности, либо они там еще до войны служили, либо были ранены. Если человек, например, потерял конечность, его списывают, и он получает право на социальную должность. То есть под конкретного человека специально вводят должность, которой раньше не было в «штатке». Ему дают звание младшего лейтенанта, и он просто находится в пункте постоянной дислокации — ходит на работу. Грубо говоря, ничего не делает.
У нас один такой был. Он любил выпить. Ушел в отпуск и не вернулся. Как мне рассказывали, у него случился сердечный приступ. Но проблема была в том, что его вовремя не объявили СОЧ. В моем суточном приказе его провели как не вернувшегося из отпуска. Его неделю пытались найти и в итоге нашли мертвым.
Тогда Присяжнюк сказал, что нужно переделать суточный приказ, чтобы прокуратура при запросе не нашла нарушений: они были обязаны подать его в СОЧ в течение двух дней, но не подали. Мне сказали: старый приказ уничтожить, сделать новый — задним числом вписать, что он самовольно оставил часть такого-то числа. Просто добавили две строчки. И я заверял это у юриста.
Это, в принципе, обычная схема — в штабах такое постоянно происходит. Люди, которые должны проверять юридическую достоверность документов, сами их и переделывают.
СОЧинцами занимается полковник Присяжнюк — у него специальный отдел. Каждый день в семь вечера и в восемь утра там проходит доклад: показывают презентации с фотографиями конкретных людей и рассказывают, по какой причине человек сбежал. Один раз людей, которые отвечали за поиск СОЧинцев, поставили в шеренгу и сказали: пока не найдете всех, будете стоять так на каждом совещании по четыре часа.
Чтобы найти СОЧинца, снаряжают специальные командировки. Частенько ищут с помощью ФСБ, банковских переводов, биллингов, «Глаза бога» (российская поисковая система анализа баз данных в сфере OSINT) отслеживают.
Я пару раз видел, как их привозили обратно. Брали какого-нибудь раненого, который вернулся с войны, и говорили: надо съездить, например, в Кисловодск и забрать СОЧинца. Это все происходило под кураторством ФСБ. Людей ловили, а потом привозили обратно в часть. При мне одного человека так просто запинали — человек пять били его ногами. Тех, кто опаздывал из отпуска, приковывали наручниками к кровати в казарме.
Отпуска и командировки
Еще я занимался отпусками. Их никто не контролировал. У ВДВ есть нюанс: те, кто находится на войне, имеют право получать выплаты, если уходят в основной отпуск, а у ВДВ есть дополнительный отпуск — еще 15 дней. С этим основным отпуском была загвоздка, потому что было очень много привилегированных фигур внутри штаба, которые пользовались некоторыми лазейками.
Например, был один полковник. Он ездил в 552-й ЦОП (центр опознания погибших) в Ростове-на-Дону, то есть находился в командировке по приказу — это ключевой момент. Ему должны будут выплатить командировочные расходы и стандартные выплаты за службу.
По закону, выплаты «как на войне» сохраняются, если командировка длится не более десяти суток. Он приезжал в ЦОП, затем возвращался, потом снова ехал. Так происходило пять-шесть раз.
Главное условие — чтобы каждые десять суток по приказу фиксировались прибытие и убытие. Тогда сохранялись все выплаты: боевые, компенсация жилья, перелетов и прочее. Таким образом он получил выплаты примерно за 60 суток.
Похожая схема действует и с обучением: человек может находиться на обучении несколько месяцев и при этом продолжать получать выплаты как находящийся в зоне боевых действий.
После этого полковник ушел в основной отпуск, и выплаты продолжились, потому что последним местом пребывания по приказу у него считалась зона боевых действий. Все это было согласовано с начальником дивизии, и я ему делал авансовый отчет.
Побег
Несмотря на то что я был не на передовой, а в штабе, мне все равно было тяжело там находиться — и морально, и физически. Я полгода работал по 16 часов в день. Да и идейно я не мог там находиться. В общем, я начал планировать побег.
Я знаю, как они всех отслеживают, поэтому уничтожил свой и цифровой след, и физический: купил билеты не по своей карте, выбросил телефоны, взял новый ноутбук — левый, без документов, новый телефон. Когда снимал форму, все проклинал, понимая, что больше не хочу сюда возвращаться.
На Avito нашел частного таксиста и доехал с ним до Смоленска, а оттуда уже улетел в Армению. Впоследствии присоединился в качестве волонтера к проекту «Твердый знак», который объединяет отказников и дезертиров из ВС РФ. Теперь помогаю вывозить из страны таких же дезертиров, как я.