Беларуску Веру (имя изменено по просьбе героини) задержали в 2022 году за участие в протестах. Чтобы выбить из женщины признание вины, силовики применяли физическое насилие, а еще, получив доступ к телефону, нашли интимные фотографии в переписке с ее партнером. Эти снимки стали дополнительным поводом для давления. Несколько мужчин в форме издевались над Верой, рассматривали изображения и комментировали их между собой в ее присутствии. Она до сих пор стыдится пережитого опыта, потому и попросила не называть ее настоящее имя. «Зеркало» публикует рассказ об уязвимости женского тела и испытанном унижении, записанный со слов Веры.
«Любой разговор сводился к найденным фотографиям»
На момент задержания мне было немного за 40. Забрали меня за фото с «протестных» маршей, которое было опубликовано в моих соцсетях. В СИЗО я провела несколько месяцев, после чего меня осудили на три года «домашней химии». Я выбрала не отбывать наказание, а попытаться уехать с ребенком из Беларуси — и это удалось. Хотя сам по себе срок оказался для меня не таким жестоким, как то, что происходило после задержания и во время допросов.
«Брал» меня ГУБОПиК. Когда за мной пришли, меня повезли не сразу на Окрестина, а на Революционную (где находится управление. — Прим. ред.). Там силовики вскрыли мой телефон. Видимо, они искали другие фотографии с марша, мои подписки и с кем я чатилась. В итоге нашли переписку с моим тогдашним партнером, которому я выслала интимную фотографию. Они сразу начали говорить, что это распространение порнографии. Мой мужчина часто уезжал в командировки — и я ему высылала такие фотки.
Силовики словно зациклились на этих снимках. Меня допрашивали примерно шесть часов — сколько точно, не могу сказать. Вопросы от троих силовиков, которые со мной говорили, звучали в таком духе: «Где ты работаешь? Сколько ты зарабатываешь?» Наверное, они не могли понять, почему у меня тогда была официальная зарплата около 200 долларов, но я ездила на дорогой машине. Хотя за это время были разные вопросы, об отношении к действующей власти тоже. Но все равно в конце концов любая тема сводилась к найденным фотографиям.
Один из троицы силовиков начал меня сильно оскорблять, говорит: «Так, конечно, на***а ей работать? Вон у нее какие фотографии. Она там е**тся, б***ь, наверное, на машину насосала». Ну и дальше намекает: «Ты же мать, мы сейчас эти фотки опубликуем». В чем был смысл этого давления, не знаю: вероятно, хотели, чтобы мне стало стыдно, чтобы я просила их о чем-то, лишь бы они не публиковали снимки.
Помимо самих фото, обсуждали мой возраст. Силовики говорили, что я старая, и не понимали, как можно «в 40 лет такие фотки делать».
«Пришлось держать марку, чтобы меня не сломали»
Поскольку я понимала, что таким образом на меня давят, мне пришлось держать марку, чтобы меня не сломали. Я ухмылялась и делала вид, что как бы мне в принципе все равно, старалась не показывать своего страха. Думаю, что многие женщины под такими угрозами могли сломаться. Потому что действительно страшно, если, не дай Бог, такое фото вышлют твоим детям.
Даже сейчас, пока я это рассказываю, меня словно колотит. Я понимаю, что ситуация стала для меня сильным потрясением: ощущалось это как изнасилование. Я сидела в закрытом помещении в наручниках, трое мужчин имели надо мной безграничную власть. Они меня толкали, били. И все они втроем смотрели на мою грудь на фото, шутили друг с другом по этому поводу, говорили: «Посмотри, какая», то это… ну это стоит больших сил удержаться и не ответить им грубостью, не выйти из себя. Это очень унизительно и, конечно, страшно — особенно когда начинаешь представлять, что они могут с тобой сделать.
После здания ГУБОПиКа меня повезли в Следственный комитет подписывать бумаги, чтобы потом отвезти на Окрестина. Я сидела в машине посередине этих мужчин — и даже тогда они продолжали говорить об этих фотографиях. И это был, честно, просто п***ец: меня снова обзывали, обсуждали, как «этой женщине», то есть мне, на живот кончили… Ну, короче, б***ь, это… (на этом моменте Вера вздыхает и долго молчит. — Прим. ред.).
В общем, когда в твоем присутствии долго обсуждают твое тело, да и все эти события… Я не знаю, как это еще назвать, но это очень унизительно. Я считаю это буквально изнасилованием. Ты едешь с незнакомыми агрессивными мужчинами в машине, и они тебе даже не говорят, что тебя везут на Окрестина. Ты просто сидишь и не знаешь, куда ты едешь и что с тобой будет, — а они обсуждают тебя, голую.
«Когда пришла в камеру, сразу же расплакалась»
Спокойно выдохнуть я смогла, только когда приехала на Окрестина. Там меня, голую, хотя бы обыскивала женщина — и я успокоилась. Когда я пришла в камеру, сразу же расплакалась. Я рассказала всем, что нашли мои фотографии, — и, оказалось, в камере было много девочек, которые столкнулись с такой же ситуацией. Все они очень переживали, что их снимки опубликуют и к «протестной» статье добавят еще и статью за распространение порно.
Это нас очень пугало и усугубляло наше психологическое состояние. Но мне даже показалось, что мой рассказ о найденных фотографиях дал какую-то поддержку другим девочкам в камере. Потому что потом многие раскрывались и рефлексировали на эту тему. Каждая переживала, станут ли их фотографии публичными и что им за это будет.
В итоге угрозы не перешли в реальные действия: меня судили по одной только 342-й статье. Это «Организация и подготовка действий, грубо нарушающих общественный порядок, либо активное участие в них». Зато срок дали максимальный: правда, не в колонии, а на «домашней химии».
После происшедшего у меня появились сильные комплексы по поводу отношений и практики пересылки в них интимных фото. Теперь даже просто снять «кружочек» видео для партнера я всегда очень опасаюсь. Я боюсь, что мои фотографии, пусть уже и не интимные, может какой-то другой, посторонний человек увидеть.
Все произошедшее изменило мою жизнь. Раньше я могла своему партнеру позвонить из душа — это было нормально для меня, мы так флиртовали. Но на сегодня я больше не высылаю свои фотографии, не то что с оголенным телом, а даже просто ногу… Если снимок хотя бы немножко сексуальный, я ни за что его не высылаю. Я правда переживаю, что мои фотографии вообще могут попасть куда-то. Это стало моим триггером, запускающим тревогу.
Как объясняла «Зеркалу» юристка Мария Колесова-Гудилина, в Беларуси даже хранение интимных изображений или видео, сделанных, например, вашим партнером или партнершей, могут расценить как преступление. За личные снимки в нашей стране в первый раз наказание будет административным. Если правонарушение повторится в течение года, то заведут уже уголовное дело.
С другой стороны, в законах Беларуси нет и четких критериев, «что считать эротикой, а что уже порнографией», добавляла Колесова-Гудилина. За эротику наказание не предусмотрено, но если «цинично и аморально» фотографировать гениталии или снимать на видео секс, то «можно заработать себе проблем».
Поблагодарить за статью